Я захожу в квартиру в половине десятого вечера, и первое, что меня встречает, — запах жареного лука и голос тёщи из кухни. На улице плюс двадцать девять, в подъезде — все тридцать пять, рубашка липнет к спине. Я ставлю портфель у стены и расстёгиваю ворот.
— Глеб, ты на часы смотрел? — Людмила Сергеевна выходит с полотенцем через плечо. — Нормальные мужики в семь дома.
— Нормальные мужики работают, — отвечаю я и иду мыть руки.
— Работают все. А жена сидит одна весь вечер, как сирота.
— Алёна сидит в телефоне, — говорю я через плечо. — Я проверял. Она даже отвечает.
Из комнаты доносится смешок жены. Потом — тишина, будто она вспомнила, на чьей должна быть стороне. Я вытираю руки и захожу на кухню.
На плите стоит кастрюля. Я поднимаю крышку: суп с плавающими кругами жира, сверху горка пережаренной моркови. В такую жару на это даже смотреть тяжело.
— Садись, налью, — командует тёща.
— Спасибо, я поужинал.
— Где это ты поужинал?
— В кулинарии на Ленинском взял салат и грудку.
— Траву всякую, — она качает головой. — Зять, называется. Мать готовит, а он картонку жуёт.
— Вы мне не мать, — говорю я спокойно. — Вы мать моей жены. Это нормально, я к вам хорошо отношусь.
— Ты слышала, как он разговаривает? — зовёт она в комнату.
Алёна появляется в дверях, в шортах и майке, с заколкой в волосах. Она красивая, ей тридцать один, и последние месяцев восемь я её почти не вижу — то её смена, то моя.
— Глеб, ну что ты заводишься, — тянет она. — Мама же от души.
— Я не завожусь. Я приехал с работы, отвечаю на вопросы, как на планёрке.
— Он весь в себя, — говорит тёща дочери. — Я с утра полы вымыла, в спальне у вас порядок навела, бельё перебрала.
Я медленно поворачиваюсь.
— В спальне?
— А что такого? Пыль там под кроватью была. Я ж не чужая.
— Людмила Сергеевна, в спальню заходить не нужно. Ни вам, ни кому-то ещё. Это просьба.
— Ой, — она машет полотенцем. — Барин нашёлся.
Я ухожу в комнату и закрываю дверь. Через минуту заходит Алёна, садится на край кровати, подтягивает колени.
— Ну зачем ты так с ней? — спрашивает она.
— Я тебя просил поговорить с матерью. Месяц назад просил. Два месяца назад.
— Я говорила.
— Результата нет. Она приходит через день и ведёт себя так, будто квартира её. Открывает шкафы, проверяет холодильник, лезет в бельё.
— Она помогает.
— Я не просил помощи. Я просил хотя бы не заходить в нашу комнату. Это разве много?
Алёна отворачивается к окну, где всё ещё светло.
— Ей скучно. Она одна.
— Ей шестьдесят два, она работает вахтёром в колледже и каждый выходной ездит на дачу к подруге. Она не одна, Алёна. Ей просто нравится здесь командовать.
Жена молчит. Я слышу, как на кухне звякает крышка, как бежит вода.
— Я устал, — говорю я тише. — Правда.
— Ты всегда устал, — отвечает она и выходит.
***
Квартиру мы взяли два с половиной года назад, через полгода после свадьбы. Трёшка в новом доме на левом берегу, окна во двор, тополь под балконом. Первоначальный взнос — девятьсот тысяч — дала моя мать, продав бабушкин дом в районе.
Я работаю руководителем отдела логистики в транспортной компании. Фуры, рейсы, накладные, водители, которые ломаются в полночь под Богучаром. Платёж по ипотеке — шестьдесят две тысячи, и эти шестьдесят две тысячи каждый месяц уходят с моей карты.
Алёна — администратор в фитнес-клубе. Её деньги — это коммуналка, продукты и её собственные расходы, и я никогда это не обсуждал. Мы договорились так в самом начале, и меня устраивало.
Третья комната у нас пустая. Там только стеллаж и коробки. Мы называли её детской — не вслух, а как-то само собой: «вот сюда кроватку», «вот тут стол потом поставим».
В субботу я прихожу из гаража и вижу в прихожей две сумки.
— Это что? — спрашиваю.
— Мама у нас поживёт, — говорит Алёна, не поднимая глаз от стиральной машины.
— Сколько?
— Неделю.
— Зачем?
— Ну… помочь. У неё стояки меняют в доме.
Я смотрю на сумки. Их две, и они не похожи на недельные.
— Алёна, а стояки меняют весь подъезд или только у неё в квартире?
— Какая разница?
— Большая. Если весь подъезд — это неделя. Если только у неё — это два дня.
— Глеб, ты считаешь дни матери? — она выпрямляется. — Серьёзно?
— Я считаю, потому что меня не спросили.
— Я тебя спрашиваю сейчас.
— Нет. Ты мне сообщаешь. Это два разных действия.
Вечером тёща уже раскладывает вещи в пустой комнате. Я стою в дверях и смотрю, как она вешает халат на гвоздь, вбитый в стену. Гвоздь вбит сегодня, в свежую штукатурку.
— Людмила Сергеевна, тут детская.
— Где? — она оглядывается. — Я детей не вижу.
— Пока не вижу и я. Но комната для этого.
— Вот родите — тогда и поговорим, — она аккуратно расправляет халат. — А пока пусть не пропадает.
Я иду на кухню, наливаю холодной воды, пью. Алёна стоит у окна.
— Одна неделя, — говорит она. — Потерпи.
— Ты в прошлом году обещала, что она перестанет приходить без предупреждения. Не перестала. Теперь ты обещаешь неделю.
— Ты как будто мне не веришь.
— Я тебе верю. Я не верю твоей матери.
Неделя проходит. За ней вторая. В середине августа Людмила Сергеевна уже переставляет на кухне банки, выкидывает мою кофемолку («шумит, спать мешает») и объясняет мне, в каком порядке надо складывать полотенца.
Я прихожу с работы, ем свою курицу из контейнера и слышу из комнаты телевизор на громкости, от которой дрожит стакан.
— Можно потише? — прошу я.
— Я плохо слышу!
— Тогда надо к врачу. Это лечится.
— Ты меня в больницу спихнуть хочешь?
— Я хочу слышать собственные мысли в собственной квартире.
Она поджимает губы и уходит в свою — в нашу — комнату. Через полчаса возвращается Алёна со смены, и я жду, пока она примет душ.
— Сядь, — говорю я. — Нужен разговор.
— Опять про маму?
— Про квартиру. Когда она уедет?
Алёна берёт полотенце, долго вытирает волосы. Слишком долго.
— Глеб… Мама пока поживёт с нами.
— Что значит «пока»?
— Значит, насовсем.
Я слышу, как в кухне капает кран. Одна капля, вторая, третья.
— Объясни.
— Она продала квартиру.
— Когда?
— В июне.
— В июне, — повторяю я. — То есть в июле, когда ты говорила про стояки, квартиры уже не было.
— Глеб, не цепляйся к словам.
— Я цепляюсь к датам. Это моя работа — даты и маршруты. Значит, ты мне врала два месяца.
— Я не врала. Я не говорила.
— Хорошо, — я киваю. — Куда ушли деньги?
Она садится на табурет, кладёт руки на колени.
— Часть нам. На ипотеку.
— Сколько?
— Шестьсот.
— Шестьсот тысяч, — я считаю вслух, медленно. — Её двушка в кирпичном доме у парка стоит минимум четыре двести. Где остальное?
Алёна молчит.
— Где остальное, Алёна?
— Денису, — говорит она наконец. — У него Ева пошла в школу, им тесно, вложили на расширение.
Денис — её младший брат, двадцать шесть лет, грузчик-курьер-кто-угодно, меняет работу раз в квартал. Ева — его дочь, шесть лет. Хорошая девочка, я ей на день рождения велосипед покупал.
— То есть твоя мать продала жильё, три шестьсот отдала сыну на квартиру, а себе оставила комнату в моей ипотеке.
— В нашей.
— В нашей, — соглашаюсь я. — За которую плачу я. С первым взносом от моей матери.
— Ты сейчас деньгами меряешь?
— Я меряю жильё квадратными метрами и рублями. По-другому его не меряют, его в любви не измеришь.
В дверях появляется тёща. Она слышала всё, это видно.
— Я, между прочим, шестьсот тысяч внесла, — говорит она. — Другая бы вообще ничего не дала.
— Людмила Сергеевна, давайте честно. Вы не внесли шестьсот тысяч в ипотеку. Вы купили за шестьсот тысяч комнату в трёхкомнатной квартире на всю оставшуюся жизнь. Это очень выгодная сделка. Поздравляю.
— Ах ты…
— А Денису вы купили студию, — продолжаю я. — И это ваше право, он ваш сын. Но тогда и живите у Дениса.
— У него ребёнок!
— У меня ребёнка нет именно потому, что его негде положить.
Алёна вскакивает.
— Прекрати! Это подло!
— Подлость была в июне, — говорю я.
***
Ночью я не сплю. Лежу и смотрю в потолок, за окном гудит кондиционер соседей, в двенадцатом часу всё ещё душно.
Утром я варю кофе и слышу за спиной шаги.
— Ты вчера наговорил маме гадостей, — говорит Алёна. — Она до двух ночи не спала, у неё давление поднялось.
— У меня тоже поднялось. Мне никто валерьянку не носил.
— Ты мужчина.
— Удобная конструкция.
Она садится напротив, двумя руками обхватывает кружку.
— Давай просто жить. Мама старая. Сколько ей осталось?
— Двадцать пять лет, если повезёт. Я желаю ей тридцать.
— Глеб!
— Я серьёзно. Я не жду, пока кто-то умрёт, чтобы выспаться.
Она ставит кружку.
— И что ты предлагаешь?
— Вариант первый. Твоя мать берёт свои шестьсот, добавляет то, что Денис вернёт — а он обязан вернуть хотя бы часть, — и покупает себе однушку в старом фонде. Я помогу с ремонтом, честно, своими руками.
— Денис ничего не вернёт.
— Вариант второй. Мы продаём эту квартиру, делим деньги в зависимости от взноса и живём отдельно друг от друга.
Алёна смотрит на меня так, будто я заговорил по-китайски.
— Ты меня шантажируешь?
— Я тебе излагаю, что будет. Третьего рейса не будет.
Она встаёт, уходит, хлопает дверью ванной. Через минуту выходит тёща — в халате, с заплетённой косичкой, вся такая домашняя.
— Я никуда не поеду, — говорит она. — Меня дочь позвала, и я живу у дочери.
— Вы живёте в квартире, оформленной на меня и вашу дочь, с обременением банка.
— Жена — это половина.
— Половина — это после суда и после оценки вложений. Вы же считать умеете, вы в колледже сидите на проходной с журналом.
— Ты ещё пожале…
— Нет, — перебиваю я. — Не говорите эту фразу. Она ничего не меняет.
Я собираюсь на работу, и в прихожей меня догоняет жена, мокрая, с полотенцем на голове.
— Ты правда готов всё разрушить из-за комнаты?
— Я готов всё разрушить из-за вранья. Комната — это следствие.
— Мама же от чистого сердца…
— Врёшь! Твоя мать от чистого сердца купила квартиру твоему брату. Сердце тут вообще ни при чём. При чём — три миллиона шестьсот.
Вечером я приезжаю и вижу в прихожей новые тапочки с помпонами. В ванной висит чужой халат. На кухне переставлены мои банки с кофе.
И тогда я достаю из кладовки чемодан — тот самый, серый, с которым мы ездили в Сочи два года назад.
— Ты куда? — Алёна стоит в дверях спальни.
— К матери. На Остужева. У неё комната свободная.
— Ты уходишь из своей квартиры?
— Я ухожу из квартиры, в которой меня трое. Это уже не дом, это общежитие с комендантом.
— Беги-беги, — слышится из коридора. — Знаем мы таких.
Я застёгиваю молнию. Алёна хватается за ручку чемодана.
— Пусти, — говорю я.
— Нет. Давай поговорим!
— Мы говорили в июне, когда ты молчала. Я свою часть разговора провёл.
Она отпускает. Чемодан глухо стукается колёсами о порог.
— И что дальше? — спрашивает она в спину.
— Дальше — заявление о расторжении брака и раздел имущества, — отвечаю я, надевая кроссовки. — Увидимся в районном суде.
— Ты не посмеешь.
— Уже.
Я выхожу в подъезд. На улице — август, липкий вечер, во дворе дети гоняют мяч, пахнет пылью и нагретым асфальтом. Я иду к машине и почему-то дышу легче, чем последние полгода.
***
Суд тянется до середины ноября. Алёна дважды не приходит, и я передаю через её адвоката: третье заседание будет без неё. На третье она приходит.
— Может, помиримся? — говорит она в коридоре. — Мама согласна съехать к Денису.
— Теперь согласна?
— Теперь.
— Поздно, — отвечаю я. — Это уже не вопрос комнаты.
Я приношу всё: выписку о переводе девятисот тысяч со счёта моей матери, договор дарения, три года банковских списаний с моей карты, справки о доходах. Суд признаёт мою долю значительно большей — за счёт личных средств, вложенных в первоначальный взнос, и фактической оплаты кредита.
Квартиру продаём через банк. Я теряю на спешке почти полмиллиона, но мне всё равно. Со своей части я беру двушку на Ростовской — светлую, с видом на тополя, с нормальным лифтом. Алёна со своей доли берёт в ипотеку однокомнатную в панельном доме у водохранилища.
Через месяц мне звонит Денис.
— Глеб, здорово. Слушай, ты это… неправильно всё вышло.
— Как раз правильно. Ты получил студию, Алёна получила однушку. Все при своём.
— Она мать выгнала, — говорит он после паузы. — Прямо в октябре. Сказала: из-за тебя я без квартиры осталась, иди куда хочешь.
Я молчу. Представляю эту сцену и не чувствую ничего — ни радости, ни жалости.
— Она у тебя?
— Нет, — Денис мнётся. — У нас тесно. Мать у подруги на даче.
— А Алёна?
— Снимает комнату. Пока ремонт делает.
— Понятно.
— Ты бы ей помог, а? Вы же три года…
— Денис, — говорю я, — я помог. Я три года платил шестьдесят две тысячи в месяц и ни разу не просрочил. Этого более чем достаточно.
Я кладу трубку.
В декабре, возвращаясь поздно со склада, я нахожу у гаражей щенка — рыжего, ушастого, дрожащего. Везу его к ветеринару, плачу за прививки, покупаю лежанку, которую он игнорирует, потому что спит у меня в ногах.
Называю Тишкой. И вот тут — самое важное, то, чего я сам не ожидал.
Я прихожу домой в девять вечера, и никто не спрашивает, где я был. Никто не роется в шкафу. Никто не вешает чужой халат в ванной.
Я ставлю чайник, включаю свою музыку на той громкости, которую выбрал сам, и ем то, что приготовил сам. Тишка сидит рядом и честно смотрит мне в лицо, потому что ему нужна колбаса, а не моя зарплата.
А во второй комнате моей новой квартиры — ладно, в маленькой спальне — стоит пока только стеллаж. Но я точно знаю, кто там будет жить. И точно знаю, кого там не будет никогда.
