Сегодня у меня выездной приём. Я заверяю завещание у пожилой клиентки, которая не может спуститься с пятого этажа. Освобождаюсь к часу дня и вспоминаю совет моей помощницы Риммы: на Которосльной набережной есть кафе с синими ставнями и лучшими в Ярославле сырниками.
Мне пятьдесят один год, и я давно не обедаю одна. Но сегодня мне хочется тишины, тёплого света и чашки чая с чабрецом. Я толкаю тяжёлую дверь, вдыхаю запах корицы и сразу вижу у окна знакомый затылок.
Это Гена, мой муж. Утром он сказал, что едет на объект в Ростов Великий и вернётся поздно. Напротив него сидит женщина в сиреневом пальто, и муж держит её пальцы так бережно, словно это фарфор.
— Вам столик на одного? — спрашивает официант. Это высокий юноша с серьгой в ухе, на бейдже написано «Артём».
— Нет, — отвечаю я и сама удивляюсь, насколько ровно звучит мой голос. — Меня ждут. Вон за тем столиком, у окна. Проводите, пожалуйста.
— Конечно! — Артём расцветает. — Там как раз третий стул свободен.
Мы идём через весь зал. Женщина в сиреневом смеётся и кормит Гену с вилки тирамису. Он жмурится, как кот на батарее, и ничего вокруг не замечает.
— Добрый день, Геннадий Павлович, — говорю я и сажусь на свободный стул. — Ростов Великий нынче совсем близко. Прямо на набережной.
Гена давится тирамису. Ложечка звякает о блюдце, и на скатерти расплывается кофейное пятно.
— Генусик, а это кто? — тянет его спутница, хлопая наращёнными ресницами. — Твоя начальница, да? Ты же говорил, что у тебя строгая начальница.
— Почти угадали, — улыбаюсь я. — Двадцать шесть лет я заверяю его жизнь: подписи, кредиты, дачу его мамы. Я нотариус, Алла Константиновна Звягинцева. И его жена.
— Жена?! — Женщина отдёргивает руку, будто обожглась. — Гена, ты же сказал, что вы давно разъехались! Что она живёт у сына в Питере!
— Снежаночка, я… Алла, это совсем не то… — бормочет Гена. Лицо у него покрывается красными пятнами.
— Не то? — переспрашиваю я. — Гена, я по работе каждый день слышу эту фразу от наследников. Обычно перед тем, как выясняется, что именно то.
Я встаю и поправляю шарф. Артём застыл с меню в руках и, кажется, не дышит.
— Обедать я передумала, — говорю я ему. — Простите за беспокойство. А ты, Гена, вечером будь дома. Ужин не буду греть, сам разогреешь. Если, конечно, тебе ещё будет где.
Вечером мы сидим в гостиной. Я смотрю на новые шторы цвета топлёного молока, на кожаный диван, за который мы расплачивались полтора года. Ещё вчера всё это казалось мне домом, а сегодня похоже на декорацию к чужому спектаклю.
Гена долго ходит вокруг да около. Говорит, что я стала резкой, что живу работой. Что даже дома разговариваю с ним, как с посетителем: паспорт, подпись, следующий.
— Ты меня не видишь, Алла, — наконец выдаёт он, глядя в пол. — Двадцать шесть лет я рядом, а ты меня не видишь. Ты стала как печать: холодная, круглая и твёрдая.
— Красиво, — киваю я. — Сам придумал или любовница подсказала?
— Вот! — Он вскидывает палец. — Вот об этом я и говорю! Ты даже сейчас язвишь. С тобой страшно ошибиться. Я у себя дома хожу на цыпочках, как школьник у директора.
— А в кафе, значит, ходишь вразвалочку?
— А в кафе меня слушают! — почти кричит он. — Снежана спрашивает, как прошёл мой день. Ей интересно, что я думаю про смету, про трубы, про всё! Мне нужна была женщина, рядом с которой я мужчина, а не подшивка документов.
Я молчу и вспоминаю. Это он забыл про мой юбилей, потому что смотрел хоккей. Это он сказал «не раздувай», когда я три дня лежала с температурой под сорок. А теперь он ищет, кому было бы интересно про трубы.
— Ну скажи хоть что-нибудь, — просит Гена. — Покричи. Ударь. Не молчи вот так.
— Скажу, — отвечаю я. — Завтра же я подаю на развод. И сразу запомни юридическую подробность: эта квартира досталась мне от бабушки. Она не делится, Гена. Ни метра.
— Аллочка, давай не будем рубить с плеча…
— Рубить с плеча — это у тебя, — перебиваю я. — А у меня всё по закону. Диван, шторы и стиральную машину делим пополам, это совместно нажитое. Спорить не стану.
Я собираю чемодан за двадцать минут. Ночую в гостинице у Стрелки, слушаю, как шумит Волга, и не плачу. Утром подаю заявление, а через четыре дня звоню сыну.
— Мам, ты серьёзно? — Голос Стёпы трещит в трубке. — Папа и… какая ещё Снежана?
— Серьёзнее некуда, сынок. Я лечу на Алтай, к Телецкому озеру. На три недели, без обратного билета.
— Ты? Без билета? — Стёпа смеётся сквозь растерянность. — Мам, ты даже в магазин ходишь со списком!
— Вот именно, — говорю я. — Пора пожить без списка.
Я возвращаюсь через двадцать два дня, загорелая и тихая. Внутри у меня пахнет кедром и холодной водой. Я открываю дверь своим ключом и останавливаюсь на пороге.
— Римма, ты сидишь? — звоню я подруге прямо из прихожей. — Сядь, пожалуйста.
— Что, обокрали? — пугается она. — Полицию вызвала?
— Нет. Гена вывез имущество. Всё до нитки: диван, шторы, стиральную машину, даже зеркало из ванной. Мне оставили гладильную доску и кактус.
— Кактус! — Римма хохочет так, что мне приходится отодвинуть телефон. — Ну, символично. Колючий, неприхотливый, весь в тебя. Ты где спать будешь, горе моё?
— На туристическом коврике, — отвечаю я. — Я же с Алтая с ним приехала.
Я действительно расстилаю коврик посреди пустой комнаты, ложусь и смотрю в окно без штор. Над крышами плывёт оранжевое солнце. И я вдруг понимаю, что мне никто не мешает на него смотреть.
Через неделю Римма приводит ко мне Аркадия. Он реставрирует мебель и слышит каждую доску, как настройщик слышит рояль. Его мастерская находится в соседнем дворе.
— Голо у Вас, — говорит Аркадий, оглядывая комнату. — Но стены хорошие, дышат. Я Вам стол сделаю. Из старого дуба, у меня как раз лежит.
— Мне не нужен стол, — упрямлюсь я. — Мне вообще ничего не нужно, Аркадий Ильич.
— Это пока, — спокойно отвечает он. — Дубу сто лет, он подождёт. А Вы тем временем передумаете.
Стол появляется через месяц. Тяжёлый, медового цвета, со шрамом от старого гвоздя на углу. Я провожу по нему ладонью и не могу сказать ни слова.
— Шрам оставил нарочно, — объясняет Аркадий. — Красивое дерево — то, которое пережило и не треснуло. Как Вы.
— Аркадий, давай на ты, — прошу я. — Я ведь не на приёме.
— Давай, — улыбается он в бороду. — Ты не на приёме, Алла. Ты дома.
Мне не нужны свидания и признания. Аркадий их и не устраивает. Он приносит пирожки, чинит дверцу шкафа, молчит рядом, когда я устаю, и мне хорошо.
А потом, будто учуяв чужое счастье, возвращается Гена.
— Это кто у тебя по вечерам? — шипит он однажды, выступая из-за гаражей, когда я иду с работы. — Столяр какой-то? Ты в своём уме, Алла?
— Реставратор, — поправляю я и обхожу его. — Это человек, который чинит, а не выносит.
Потом начинаются звонки в два часа ночи. Сообщения сыплются пачками: фотографии нашей свадьбы, голосовые записи, в которых он всхлипывает и просит вернуть ему его жизнь. Я выключаю звук, покупаю плотные шторы и больше не подхожу к окну.
Однажды Аркадий провожает меня до подъезда, и мы видим Гену у скамейки. Тот в плаще, с пакетом апельсинов, как будто пришёл навестить больного.
— Твой бывший? — негромко спрашивает Аркадий. — Хочешь, я с ним по-мужски потолкую? Без рук, словами.
— Не надо, — говорю я. — Это мой мусор, я его сама и вынесу.
— Она моя жена! — визжит Гена на весь двор. — Слышишь, ты, плотник? Двадцать шесть лет! У нас печать в паспорте!
— Печать уже погашена, Гена, — отвечаю я, не оборачиваясь. — Поверь нотариусу.
Потом Гена исчезает. Неделя тишины, вторая, и я высыпаюсь. В субботу утром я варю овсянку, когда звонит незнакомый номер.
— Алла Константиновна? — Мужской голос звучит деловито. — Областная больница, приёмное отделение. Звягинцев Геннадий Павлович Вам кем приходится?
— Бывшим мужем, — отвечаю я и выключаю плиту. — Что с ним?
— Поступил ночью, состояние тяжёлое, говорить трудно. Он требует, чтобы позвонили Вам. Твердит одно и то же: позовите Аллу, позовите Аллу.
— Тяжёлое? — переспрашиваю я. Ложка выскальзывает у меня из руки. — Вы уверены?
— Женщина, я двенадцатый час на смене, — обрывает он. — Адрес записывайте или нет?
Я записываю адрес и сажусь на табуретку. В голове вертятся неприятные мысли. А если правда тяжёлое? Двадцать шесть лет не перечеркнёшь одной Снежаной, и в последнюю минуту человек зовёт того, кто ему дорог.
— Римма, я еду в больницу к Гене, — говорю я в трубку, натягивая пальто.
— С ума сошла? — взрывается она. — Алла, он тебя сейчас разыграет, как по нотам! Знаю я этих страдальцев: чихнёт и уже завещание диктует!
— А если нет? — тихо спрашиваю я. — Как я с этим жить буду?
— Ладно, — вздыхает Римма. — Езжай. Только сердце дома оставь, в холодильнике. Целее будет.
В отделении пахнет хлоркой. Гена лежит у окна под капельницей. Лицо у него распухшее, глаза превратились в щёлочки, но голос он находит сразу.
— Аллочка… — хрипит он и вцепляется мне в рукав. — Пришла… Я знал. Знал, что ты не бросишь. Я тут чуть не умер, Аллочка. Задыхался. Думал, всё, конец.
— Что случилось?
— Не знаю… Сердце, наверное. Или лёгкие. — Он прикрывает глаза ладонью. — Мне без тебя совсем плохо. Ты одна у меня. Никакой Снежаны нет, она ушла, она пустая. Вернись. Я всё перепишу на тебя, всё, что захочешь.
— Ты на меня уже переписал гладильную доску, — отвечаю я, но высвободить рукав не успеваю.
Дверь распахивается, и в палату влетает медсестра. Ей лет двадцать девять, она рыжая, в розовой форме, с огромной заколкой-бабочкой в волосах. Она катит перед собой столик с капельницами и жуёт мятную жвачку.
— Так, зайка, меняем систему! — бодро объявляет она Гене и оборачивается ко мне. — А Вы, значит, та самая Алла? Он нам всю ночь Вами уши прожужжал.
— Бывшая жена, — уточняю я.
— Да хоть позапрошлая! — Медсестра машет рукой. — Вы не переживайте, ничего страшного у него нет. Креветок объелся на банкете у друга, вот и аллергия. Отёк сняли, к обеду выпишем. Я Кристина, кстати.
В палате становится очень тихо. Гена перестаёт хрипеть, убирает руку от лица и смотрит в потолок. Уши у него наливаются свекольным цветом.
— Креветки, значит, — медленно говорю я. — Сердце, лёгкие и креветки.
— Аллочка, мне правда было плохо! — Гена приподнимается на подушке, и голос у него вдруг становится здоровым и звонким. — Я задыхался, честное слово! Ты что, уходишь? Ты меня оставишь вот так?
— Я тебя оставила ещё в кафе с синими ставнями, Гена, — отвечаю я и застёгиваю пальто. — Просто ты этого не заметил. Ешь поменьше креветок.
— Алла! Я тебя люблю! Ты слышишь? Я без тебя пропаду!
— Не пропадёшь, — говорю я уже от двери. — Ты всегда находишь, кто тебя подберёт. А я выхожу замуж. Весной. За человека, который умеет чинить.
Кристина присвистывает и с интересом смотрит то на меня, то на Гену. Я спускаюсь по лестнице и ловлю себя на том, что улыбаюсь. Мне больше не жаль ни двадцати шести лет, ни дивана, ни штор цвета топлёного молока.
Проходит пять недель. Мы с Аркадием сидим за дубовым столом и выбираем, куда поедем в мае: в Карелию или снова на Алтай. Телефон пищит, и на экране появляется сообщение от Риммы.
— Алла!!! — пишет она. — Сядь. Нет, ляг. У моей племянницы знакомая работает свадебным фотографом. Вот что она мне сегодня прислала.
Я открываю фотографию и сначала ничего не понимаю. Ресторан, белые шары, арка из пионов. Жених в бордовом пиджаке, явно тесноватом в плечах, улыбается той самой улыбкой, которой когда-то улыбался мне.
Рядом с ним стоит невеста в пышном платье, рыжая, с заколкой-бабочкой в фате. Кристина. Она держит Гену под руку крепко, по-хозяйски, как держат сумку в переполненном автобусе.
— Что там? — спрашивает Аркадий, отрываясь от карты. — У тебя лицо, будто ты наследство нашла.
— Почти, — смеюсь я и разворачиваю к нему экран. — Гена женился. На медсестре, которая лечила его от креветок.
— Быстро он, — качает головой Аркадий. — Как сырая сосна: пока свежая, гнётся куда угодно.
— Бедная девочка, — говорю я, уже набирая ответ Римме. — Она думает, что взяла мужчину. А взяла пациента на пожизненную капельницу.
— Ну, она хотя бы медик, — хмыкает Аркадий. — Справится. Капельницы и клизму ставить умеет.
Римма присылает в ответ строчку хохочущих смайликов и голосовое сообщение. Голос у неё довольный, как у кошки над сметаной.
— Аллочка, ты понимаешь? Он теперь по креветкам будет ходить только под присмотром! Под медицинским! Справедливость есть на свете, я тебе всегда говорила!
Я откладываю телефон и смотрю на дубовый стол со шрамом от гвоздя. Мне не хочется ни злорадствовать, ни жалеть. Пусть Кристина сама решает, что ей делать с этим подарком судьбы.
— Карелия, — говорю я Аркадию. — Давай в Карелию. А на Алтай поедем потом, вдвоём, без списка.
— Без списка? — Он поднимает бровь. — Ты? Нотариус Звягинцева?
— Бывший нотариус собственной жизни, — улыбаюсь я и накрываю его ладонь своей. — Теперь я её просто живу.
