Дядя Эдуард Павлович держал костыль так, будто собирался им кого-то воспитывать. Ходил он теперь короткими злыми шажками, по два метра, потом остановка и тихое шипение сквозь зубы. Даша сидела на стуле в его гостиной уже час и держала на коленях чашку, которую даже не подняла ни разу.
— Ты меня слышишь вообще? — дядя стукнул костылём об пол. — Я тебе не милостыню предлагаю. Я тебе предприятие предлагаю.
— Я слышу, — сказала Даша. — Я слышу шестьдесят четвёртую минуту подряд. У меня уже уши в опилках.
— Вот и хорошо, что в опилках. Значит, наша порода.
— Дядь Эдик, у тебя бедро в трёх местах собрано. У тебя таз в железках. А ты сидишь и торгуешься, как барыга на рынке.
— Я не торгуюсь. Я тебя уговариваю, — он опустился в кресло, и в кресле что-то отчаянно скрипнуло. — Уговаривать — это унизительно, между прочим. Особенно родную племянницу.
Даша поставила чашку на подоконник. Ей было тридцать один, и второй десяток лет она честно ходила в испытательную лабораторию, где двери, перегородки и всякие благородные конструкции жгли в печах и смотрели, сколько минут они продержатся до провала.
— У меня работа, — сказала она.
— У тебя не работа, а крематорий для дверей.
— Огневые испытания, дядь Эдик. Сертификация. Между прочим, серьёзная контора.
— Ты там семь лет жжёшь чужие двери и пишешь протоколы. Ты в этих протоколах уже сама как протокол, — он ткнул костылём в её сторону. — А у меня живое дело. Брус клеёный, сушилки, пресс, восемнадцать человек. Ты у меня четыре года по субботам крутилась и ни рубля не взяла.
— Я крутилась из интереса.
— Интерес, — фыркнул он. — Интерес — это когда девка вышивает крестиком. А ты мне два раза раскладку по ламелям пересчитала так, что я выпуск на четверть поднял. Это не интерес, это хватка.
Даша молчала. Молчать было проще, чем спорить, потому что дядя, когда спорил, начинал махать руками и заваливаться набок.
— Я не могу, — сказала она наконец. — У меня стабильность. У меня оклад, премия, отпуск летом.
— У тебя не стабильность, а колея. Из колеи, Даш, вылезают либо сами, либо вперёд ногами.
— Красиво. На плакат.
— Мне врач сказал: полгода минимум, и то с палкой, — дядя поморщился. — Полгода — это конец предприятия. Мужики без хозяина через месяц начинают работать на себя. Ещё через месяц — против меня.
— А чужого поставить?
— Чужой у меня уже был, — он сказал это так, что стало ясно: тема давняя и гнойная. — Три года назад. Кладовщика поставил старшим. Он мне за полгода вынес сушёный пиломатериал на две машины и увёл двоих сушильщиков.
— Ты мне этого не рассказывал.
— А зачем родне рассказывать, какой ты дурак? — дядя выпрямился. — Я не давлю. Я прошу. Разница есть.
— Никакой, — сказала Даша, встала и взяла сумку. — Дай подумать сутки. И не звони мне каждые полчаса, я тебя знаю.
***
Артём лежал на диване в позе человека, которого сегодня очень утомила жизнь, и держал телефон на животе. Даша только сняла куртку, а он уже говорил, не поворачивая головы.
— Мать звонила. У неё там на даче забор упал.
— Здравствуй, Артём.
— Здравствуй. Забор упал, секции три. Она говорит, соседи специально трактором задели, когда навоз возили.
— Соседи — известные диверсанты.
— Ты зря ехидничаешь. Ей семьдесят, — он наконец сел. — Надо ехать в субботу. И ещё крыльцо. И у неё давление скачет от всего этого.
Даша прошла в комнату и села в кресло. Забор, крыльцо, давление, соседи с навозом — это была отдельная передача, которая шла у них дома четыре сезона подряд без перерыва на рекламу.
— Артём. Мне надо посоветоваться.
— Ну.
— Дядя Эдик предлагает мне встать на предприятие. Директором. Пока он не восстановится, а дальше — как пойдёт.
Артём засмеялся коротко, одним звуком, и это было хуже, чем если бы он выругался.
— Ты? Директором?
— Я.
— Даш, ты в этом дундук, — сказал он ласково, как говорят с ребёнком, который лезет к плите. — Ты ничего не смыслишь. Ты жжёшь двери и пишешь бумажки. А там производство. Там станки, там мужики с топорами.
— С топорами у нас только на новогоднем корпоративе.
— Ты понимаешь, о чём я. Ты — женщина.
— Спасибо, что напомнил. Я иногда забываю.
Артём встал и пошёл по комнате, засунув руки в карманы домашних штанов, — так он всегда делал, когда чувствовал себя старше и умнее.
— Твой дядя со стружкой, — сказал он, — всю жизнь возится в своих опилках. Ходит в спецовке. Руки как наждак. От него за версту лесом несёт.
— От него несёт деньгами, Артём.
— Какими деньгами? Ты видела его цех? Сарай с крышей.
— Я видела его трёшку в центре. Его машину. Его дачу в двадцать соток с гостевым домом, — Даша начала загибать пальцы, и это ей самой не понравилось, но остановиться уже не могла. — И всё это ему принёс сарай с крышей. А не мудрые советы с дивана.
— Ты на что намекаешь?
— Я не намекаю. Я перечисляю.
Он остановился. Лицо у него сделалось обиженное и злое сразу, двумя слоями.
— Ты его вечно защищаешь. Дядя Эдик то, дядя Эдик сё. Он тебе там всё детство леденцы покупал, ты и растаяла.
— Он мне в институте платил за второй год, когда мать не потянула.
— Вот! — Артём поднял палец. — И теперь предъявит. Такие люди ничего просто так не делают. Он тебя посадит в свой сарай, а когда там всё рухнет, ты будешь виновата.
— Может, и так.
— Не «может», а точно. И вообще — там мужики. Восемнадцать мужиков и ты. Они тебя за месяц сожрут. Даже не подавятся.
Даша встала. Внутри у неё щёлкнуло что-то короткое и сухое, как выключается автомат в щитке.
— Знаешь что, — сказала она спокойно. — Я согласна.
— Что?
— Я завтра позвоню дяде и скажу «да».
Артём замер посреди комнаты, и лицо у него поехало.
— Ты с ума сошла? Ты назло говоришь?
— Наполовину.
— Даш, у меня кредит за машину! Двадцать восемь тысяч в месяц! Мы на твой оклад половину закрываем!
— Ты брал машину себе, — сказала Даша. — Ты выбирал её три месяца, ты ездил на тест-драйвы, ты рассчитывал на себя. Вот и рассчитывай дальше.
— Это семейная машина!
— Это семейная машина, на которой я сижу сзади, потому что «спереди у тебя пакет с колёсами».
— Один раз было!
— Восемь раз было. Я считала, у меня работа такая — считать до провала.
Артём резко повернулся к ней, и в его голосе поднялось то самое, скрипучее, которого она за последние годы наслушалась досыта.
— А если у тебя не пойдёт? Если предприятие ляжет? Кто будет платить? Я? Я один?
— Ты один платить не будешь, не переживай. Ты этого не умеешь.
— Ты сейчас очень пожалеешь о сказанном.
— Я уже жалею, — сказала Даша и ушла в спальню.
***
Роман жевал шаурму и слушал, как Артём страдает. Слушал он профессионально: за пятнадцать лет в банке, оценивая залоговое имущество, он научился слушать людей, которые объясняют, почему их сарай стоит миллион.
— Понимаешь, — говорил Артём, — она с ума сошла. Просто взяла и сошла. Хочет возглавить лесопилку своего дяди.
— Клеёный брус который?
— Ну да. И там мужики, Ром. Одни мужики. А она соплячка. Они её сожрут за месяц, всё разворуют, а разгребать мне.
Роман дожевал, вытер пальцы салфеткой и посмотрел на друга внимательно.
— Артём. Ты дурак?
— Чего?
— Я спрашиваю с надеждой. Ты понимаешь, что твоей жене только что упало с неба?
— Проблемы ей упали.
— Ей упал готовый бизнес, — Роман поднял руку и начал загибать пальцы, как это делала Даша накануне, только медленнее. — Раз: оборудование. Пресс, сушильные камеры, станки. Знаешь, сколько это по нынешним ценам? Ты свою машину продай, потом ещё две такие продай — не хватит.
— Ну и что.
— Два: коллектив. Не биржа труда, а люди, которые умеют. Найди мне сегодня сушильщика с опытом, я тебе подарю телефон.
— Они его дяди люди.
— Три: ниша, — Роман наклонился вперёд. — У него заказчики, у него подряды, у него репутация. Это не купишь, это годами намывают, как золото. У твоей жены на руках оказалось то, за чем нормальные люди в очереди стоят с деньгами и не получают.
Артём молчал и катал по столу крышечку от напитка.
— Она просто везучая, — сказал Роман. — Как будто в лотерею выиграла, только выигрыш ещё и работать умеет. А ты сидишь и ноешь, что тебя не спросили.
— Меня и не спросили.
— И правильно. Тебя спроси — ты бы объяснил, что надо сидеть тихо и не высовываться, — Роман встал. — Ладно. Я поехал. Ты подумай. Только думай не носом, а головой, для разнообразия.
Артём вышел на улицу и долго стоял у своей кредитной машины, не садясь. Слова друга улеглись у него в голове неудобно, как камни в кармане. Он развернулся и поехал не домой, а к матери.
— Значит, брус, — сказала Алла Юрьевна, выслушав всё до конца и ни разу не перебив. — Клеёный.
— Клеёный, мать. Ром говорит, это золотое дно.
— Ром твой в чужом кармане считать мастак, — она села напротив. — Ты мне другое скажи. Там сколько мужиков?
— Восемнадцать. Или девятнадцать.
— Я на прессовом двадцать два года отстояла, — Алла Юрьевна сложила руки на столе. — Я знаю, что такое цех. Там баба может выжить только одним способом: стать железной. Не строгой, а именно железной. Чтобы её боялись больше, чем начальства.
— И что?
— А то, сынок. Она станет железной там — она такой и домой придёт. Ты понимаешь? Она сюда придёт железная. Ты у неё будешь тряпка. Половичок у порога.
Артём поморщился.
— Да брось.
— Не брось. Я видела таких, — она смотрела на него в упор. — Валька Морозова с гальванического цеха. Мужа своего в сорок лет так выдрессировала, что он у неё в магазине список читал по буквам и звонил уточнять сорт масла.
— Я не такой.
— Ты хуже, — сказала мать спокойно. — Ты добрый. Добрых первыми и складывают в половички.
— Я вообще-то про деньги пришёл поговорить, — обиделся Артём. — Там перспектива. И вообще… там мужики. Она с ними целыми днями. Так и любовника заведёт.
— Любовник — это ерунда, — отмахнулась Алла Юрьевна. — Любовника выгнать можно. А вот характер уже не выгонишь. Характер, Тёма, из бабы не вычёсывается.
— И что делать?
Она встала, прошлась по комнате, и по её лицу было видно, что мысль подошла и просится за стол.
— Ничего не делать. Пусть идёт. Деньги в дом — это хорошо. Только подстраховаться надо.
***
Телефон зазвонил в девять вечера, когда Даша уже открыла ноутбук и разложила перед собой распечатки по сушильным камерам. Свекровь звонила ей примерно раз в квартал, и всегда по делу: забор, крыльцо, давление.
— Дашенька, здравствуй. Не отвлекаю?
— Здравствуйте, Алла Юрьевна. Отвлекаете, но говорите.
— Я коротко. Тёмочка приезжал, весь издёрганный. Он же переживает за тебя, ты не смотри, что он резкий.
— Я заметила, как он переживает. Громко.
— Он мужчина, — сказала свекровь примирительно. — Ты вот скажи мне: а если не пойдёт? Ты подумала? Дядя твой лежачий, а с тебя спросят.
— Кто спросит?
— Кредиторы, Дашенька. Поставщики. Банк. У них же там наверняка кредиты, у всех сейчас кредиты, — голос стал теплее, почти уютным. — Ты подпишешь бумаги, а потом придут за тобой. За твоей квартирой придут.
— Квартира не моя, — сказала Даша. — Квартира моей матери. Она мне её не дарила, я в ней прописана.
Пауза была короткая, но заметная, как пропущенная ступенька.
— Так это ещё хуже! — оживилась свекровь. — Ты подумай, может, стоит на всякий случай перестраховаться. Отписать её Тёмочке. С мужа взятки гладки, он к твоему бизнесу отношения не имеет.
— Мать её мне не отписывала, Алла Юрьевна. Я не могу отписать чужое.
— Ну хорошо, хорошо, — быстро сказала та, — а можно и не на Тёму. Можно на меня. Я старая, с меня что взять. Пенсионерка. У меня приставы даже лопату не заберут.
Даша молчала и смотрела в распечатку, где в третьей колонке был перерасход по электричеству на сушке.
— Дашенька? Ты тут?
— Тут. Спасибо за поддержку, Алла Юрьевна. Я подумаю.
— Ты подумай, подумай. Мы же о тебе беспокоимся.
Даша положила трубку и минуты две сидела неподвижно. Потом достала блокнот и записала на последней странице одно слово: «квартира». Просто чтобы не забыть, что кто-то произнёс его вслух первым.
Через двадцать минут позвонил дядя.
— Ну? — сказал он вместо приветствия.
— Ты обещал не давить.
— Я и не давлю. Я интересуюсь.
— Дядь Эдик, у тебя были проблемы. Ты сам говорил про кладовщика. Что ещё было, о чём ты молчишь?
Он помолчал.
— Был долг перед поставщиком клея. Полтора года назад. Закрыл. Была история с браком по влажности, отгрузили партию, вернули. Тоже закрыл. Хочешь — покажу всё, до копейки.
— Хочу.
— Даш, — сказал он уже другим тоном, — я не хочу в управление чужого человека. Чужой мне цех продаст по частям и скажет, что так было. А ты хваткая. И я не умер, я рядом. Я на телефоне двадцать четыре часа. Ты будешь звонить и материться, а я буду объяснять.
— Я не матерюсь.
— Научишься, — сказал дядя. — На производстве это второй язык.
Даша засмеялась, вопреки всему.
Артём вернулся поздно. Она ждала скандала, второй серии, с криками про кредит. Он снял куртку, зашёл в комнату и сказал:
— Слушай. Я подумал.
— Смело.
— Иди, — сказал он. — Иди директором. Я тебя поддержу.
Даша повернулась к нему медленно.
— С чего вдруг?
— С того, что я не идиот, — он развёл руками. — Ром объяснил. Это шанс, Даш. Такое раз в жизни падает.
— Вчера я была дундук.
— Вчера я был на нервах. Прости, — он сел рядом и взял её за руку. — Мы справимся. Ты только рассказывай мне всё, ладно? Чтобы я был в курсе. Мы же вместе.
— Ладно, — сказала Даша.
Потом она не раз вспоминала эту фразу — «чтобы я был в курсе» — и удивлялась, до чего честно люди иногда предупреждают.
***
Первые три месяца были не притиркой. Была ломка, и Даша знала, что иначе не бывает: коллектив, привыкший к хозяину с костылём где-то в квартире, сначала пробует нового человека на прочность, как пробуют лёд ногой.
Главный инженер Костя, худой и медленный, встретил её в цеху с выражением человека, которого попросили подержать чужую сумку.
— Дарья Владимировна, — сказал он на второй день, — вы, конечно, извините, но по раскрою я решения принимаю сам. Двенадцать лет принимал.
— Принимайте, — сказала Даша. — Только теперь под подпись. И с цифрой выхода на каждую партию.
— Это бюрократия.
— Это арифметика. У вас выход по прошлому месяцу пятьдесят восемь процентов при норме семьдесят два. Куда делись четырнадцать?
— В стружку.
— Четырнадцать процентов бруса в стружку — это не производство, Костя. Это лесопилка имени благотворительности.
— Эдуард Павлович не придирался.
— Эдуард Павлович лежит с тазом в железках, — сказала Даша, — и очень жалеет, что не придирался.
На четвёртой неделе двое сушильщиков не вышли в ночь — по общей договорённости, чтобы показать, кто здесь на самом деле держит камеры. Даша приехала в двадцать три ноль-ноль, сама открыла журнал режимов и просидела до утра с оператором-сменщиком, а утром вывесила приказ на двух листах: один — про лишение премии, второй — про новую доплату тем, кто закрывает ночь без срыва графика.
— Вы понимаете, что вас теперь ненавидят? — спросил Костя.
— Понимаю. Пусть ненавидят с полной зарплатой. Это здоровее, чем любить меня с пустой.
Дядя звонил каждый вечер и первое время только слушал.
— Они меня проверяют, — говорила Даша.
— Проверяют. Ты не ломайся.
— Я жёстче, чем хотела.
— Мягкую тебя они съедят и не заметят, — отвечал он. — Ты, главное, ни разу не соври. Ни им, ни поставщикам. Соврёшь один раз — второй раз тебе не поверят даже в том, что сегодня среда.
К шестому месяцу трение стихло. Зарплата шла день в день, впервые за долгие годы без «подождите до пятницы» — эту привычку Даша выжигала как класс. Появились два новых подряда: коттеджный посёлок за городом и городской ресторан «Терем», где надо было ставить клеёные фермы под открытый потолок.
— Даш, — сказал дядя однажды, — «Терем» — это витрина. Сделаешь — к тебе будут сами приходить.
— Не сделаю — тоже будут приходить. С другими вопросами.
Артём в это время был идеальным мужем. Он спрашивал, слушал, кивал, иногда даже подливал ей вечером в стакан морса и сидел рядом, пока она вслух разбирала себе же в голове схему отгрузок.
— А маржа какая по «Терему»?
— Восемнадцать процентов, если по срокам не влетим.
— Мало.
— Нормально. С учётом того, что нас туда взяли на репутации дяди.
— А дядя тебе долю даёт?
— Дядя даёт мне оклад и премию с оборота. И я на этом ничего не оспариваю, Артём. Это его завод, его станки, его тридцать лет.
— Ну да, ну да, — говорил он и кивал. — Просто интересуюсь.
Она рассказывала. Про заказчиков, про суммы, про то, что после «Терема» дядя обещал переписать на неё пятнадцать процентов доли. Она рассказывала мужу, потому что муж — это тот человек, которому рассказывают.
***
В день после сдачи «Терема» она отсыпалась. Три ночи подряд по четыре часа, монтаж, кран, приёмка, подпись заказчика — и вот наконец суббота, и она проспала до половины двенадцатого.
Проснулась от голосов за дверью спальни. Голоса были не громкие, а деловые, и это её и разбудило — тон рабочего совещания в собственной квартире.
— …она подписи ставит, Тёма, значит, она и отвечает, — говорила Алла Юрьевна. — А ты пока никто. Тебе надо быть где-то в бумагах.
— Как я туда попаду? Там всё на дяде.
— Дядя старый и битый. Он полгода не встаёт. Дай ему ещё год — и вообще ляжет. А доля пойдёт кому? Ей.
— Она говорит, пятнадцать процентов обещал.
— Пятнадцать сегодня, тридцать завтра. Ты, главное, сейчас правильно сядь.
Даша села в кровати. Медленно, чтобы пружины не скрипнули, дотянулась до телефона на тумбочке, нашла диктофон и нажала запись. Красная точка задрожала и поползла по кругу.
— Квартиру бы, — сказал Артём. — Квартира её матери. Ирина Львовна пожилая, живёт в области. Если Даша её оформит на себя, а потом мы…
— Не «потом мы», — перебила свекровь. — Сразу на тебя. Или на меня, я тебе после отпишу. Скажешь ей: страховка от кредиторов. Она умная, но доверчивая, она это проглотит. Я ей год назад закидывала, она задумалась.
— Она не задумалась. Она молчала.
— Значит, надо ещё раз. Ты муж, тебе можно.
— А дело как забрать?
— А дело так, — Алла Юрьевна понизила голос, но в этой квартире стены были тонкие, как обещания. — Она устаёт, она на нервах. Ты потихоньку становишься её «помощником». Ездишь с ней, знакомишься с заказчиками, светишься. Потом переводишь пару подрядов на своё имя. Оформишь себе фирмочку.
— Дядя заметит.
— Дядя лежит. А заметит — ты скажешь: сделал, чтобы налоги оптимизировать. Все так делают, — свекровь помолчала. — И вот когда у тебя будет квартира и подряды, тогда уже разговаривай с ней как хозяин. Не раньше.
— А если она упрётся?
— Тогда разведёшься. Только сначала возьми, потом разводись. А то останешься с мешком и кредитом.
Даша встала, надела халат и открыла шкаф — просто чтобы что-то делать руками. Потом села в кресло, взяла с полки первую попавшуюся книгу и положила телефон на подлокотник, экраном к себе. Красная точка ползла.
Дверь спальни открылась.
Артём вошёл с видом человека, который зашёл взять зарядку, и увидел жену в кресле. Лицо у него разъехалось: он посмотрел на неё, потом на кровать, потом снова на неё.
— Ты… ты дома?
— Я дома, — сказала Даша, не поднимая головы от книги. — Я не мешаю вам делить мои активы. Продолжайте.
За его спиной возникла Алла Юрьевна. Она увидела Дашу, и краска сошла с её лица так быстро, что стало видно каждую морщинку.
— Дашенька, — начала свекровь. — Мы тут…
— Я всё поняла, спасибо, — Даша закрыла книгу и положила её на колени. — Слова не нужны. У вас теперь только один маршрут, Алла Юрьевна. Вот дверь, вот площадка, вот лифт.
— Даш, — Артём засмеялся, и смех у него получился рваный. — Даш, ты чего? Это была шутка. Я знал, что ты дома. Я тебя разыгрывал, честное слово, я хотел проверить, как ты…
Договорить он не успел. Даша встала и коротко, без замаха и без крика, ткнула кулаком ему под рёбра, туда, где сходятся дуги. Артём сложился пополам и сел на пол.
— Помогите! — заверещала свекровь. — Убивают! Она его убивает!
— Алла Юрьевна, — сказала Даша спокойно, — если вы сию секунду не пойдёте на выход, я вас за волосы по коридору выведу. Я на производстве брёвна ворочала, у меня получится.
— Да ты!.. — свекровь задохнулась. — Ты как со мной разговариваешь? Как с проходимкой во дворе! Я тебе мать!
— Вы мне не мать. У меня мать одна, и она мне квартиру не предлагала отписать чужим людям.
— Зажралась! — свекровь пошла красными пятнами. — Обабилась там со своими мужиками! Спишь с ними, поди, все восемнадцать!
Даша шагнула вперёд и ударила её ладонью по щеке. Не сильно — ровно настолько, чтобы звук был.
— Я не буду терпеть это в свой адрес, — сказала она. — Ни от вас, ни от кого. Пошли вон.
Алла Юрьевна схватилась за щёку, попятилась, налетела на вешалку в коридоре, что-то там зашуршало, и через минуту хлопнула входная дверь.
***
Артём сидел на полу и дышал через раз. Потом поднялся, держась за косяк, и посмотрел на жену с той злостью, которую копят долго и по мелочи.
— Ты мать ударила.
— Ваша мать назвала меня непечатным словом в моей квартире.
— Ты подслушивала!
— Я спала. В своей спальне. Вы совещались в трёх метрах от двери, — Даша сложила руки. — Хотели тайны — снимали бы переговорную.
— Ты стала бабой! — Артём наконец нашёл, за что схватиться. — Настоящей бабой, жадной, наглой! У тебя деньги, у тебя машина служебная, у тебя куртка за сорок тысяч! А я хожу как нищий!
— А кто тебе мешает зарабатывать?
— Я работаю!
— Ты подбираешь автоэмаль на кузовном. Пятый год. Тебе Гена в феврале предлагал перейти в приёмщики, с окладом вдвое. Что ты сказал?
— Там ответственность.
— Именно, — сказала Даша. — Тебе год назад дядя предлагал пойти на склад пиломатериалов, старшим. Что ты ответил?
— Что не пойду в холод.
— Тебя Роман звал ездить с ним по объектам, помощником оценщика, учиться. Что ты сказал?
— Он мне не начальник!
— Ты трижды отказался от денег, Артём, и один раз согласился их украсть. Красивая арифметика.
Он молчал и сопел. Ответить было нечего, и от этого злость поднималась ещё выше, до самых ушей.
— Слушай сюда, — сказала Даша. — Квартиру ты не получишь: она моей матери, и мать здоровее нас с тобой вместе. Бизнес ты не получишь: он моего дяди, а я — наёмный сотрудник с хорошим окладом и трудовой книжкой. Так что, мой мальчик, ты сейчас собираешь вещи и выходишь.
— Ты не имеешь… — начал он и осёкся.
— Продолжай, интересно.
— Даш, — он сменил тон на пятой секунде, как переключают передачу. — Ну ты сама виновата. Ты пропадаешь на работе, я тебя не вижу. Мать пришла, начала капать: подстрахуйся, подстрахуйся. Я и ляпнул. Мы ничего не собирались у тебя забирать, это разговор был, воздух.
Даша молча подняла телефон и повернула к нему экраном. Красная точка ползла, счётчик показывал двадцать две минуты.
Артём смотрел на этот счётчик, и его лицо менялось несколько раз подряд.
— Вот, значит, как, — сказал он тихо. — Ты записала. Ты специально сидела и записывала. Ты меня спровоцировала. Ты нарочно довела до того, чтобы я полез, а мать сорвалась, чтобы у тебя был повод выставить нас за дверь.
— Вопрос по существу, — сказала Даша. — Ты собираешься или пойдёшь босиком?
Тогда он начал орать. Он орал, что она не жена, а мужик в юбке, что от неё пахнет лесопилкой, что она забыла, кто её на руках носил, что все её станки — временные, а он — навсегда, и что он ещё посмотрит, как она через полгода приползёт.
Даша его не слушала. Она достала из-под мойки рулон мусорных пакетов, оторвала первый и пошла к шкафу.
— Ты что делаешь?
— Помогаю тебе. Ты же копуша.
Она снимала с плечиков рубашки прямо с вешалками и складывала их в чёрный пакет — плотно, быстро, как укладывают ламели в пакет для пресса. Свитера, футболки, спортивная сумка, кроссовки, гантели, зарядки, коробка с наушниками.
— Ты даже не пытаешься поговорить! — Артём стоял и смотрел, и это было для него, кажется, обиднее всего. — Я тебе двенадцать лет! Ты хоть спроси, почему я так сказал!
Второй пакет. Третий. Куртки с антресоли, зимние ботинки, две шапки, стопка футболок с чемпионатов.
— Даш! Я ведь переживал! Мать вбила себе в голову, я поддакивал, чтобы не спорить с ней! Ты знаешь, какая она!
Четвёртый пакет поехал в коридор. Пятый. Шестой.
— Ты меня даже не слышишь!
— Я тебя услышала, — сказала Даша, завязывая узел. — Двадцать две минуты подряд. В хорошем качестве.
Через десять минут в коридоре стояло десять чёрных пакетов, аккуратным рядом, как мешки с опилками у стены цеха. Даша вымыла руки, взяла телефон и вызвала грузовое такси.
— Машина через двенадцать минут, — сказала она.
— Ты серьёзно?
— Я директор предприятия, Артём. Я в среднем принимаю сорок решений в день. Это было самое лёгкое.
Он открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, — она подняла ладонь.
— Останься хоть напоследок мужчиной. От меня ты не получишь ничего: ни квартиры, ни доли, ни алиментов на кредит. А запись останется у меня и у моего юриста.
Артём натянул куртку, взял первые два пакета и потащил к лифту. Он таскал их шесть раз, вниз и вверх, и на каждом заходе бормотал что-то себе под нос — про неё, про её дядю, про её опилки.
Дверь закрылась. Даша повернула замок и постояла в тишине.
***
У матери он вывалил пакеты в узком коридоре, и они заняли его целиком, от вешалки до кухонной двери.
— Ой, что же это, — причитала Алла Юрьевна, кружа вокруг. — Ой, куда же мы это всё…
Артём пнул ближний мешок ногой. Внутри звякнуло — коротко, стеклянно. Там были его наградные кубки с любительских гонок, две штуки, и, судя по звуку, теперь их стало больше.
— Осторожнее, Тёма!
— Отстань.
— Это она виновата! — свекровь схватилась за щёку, на которой уже ничего не было. — Зажралась! Муж ей теперь не нужен, значит, есть другой! Точно есть! Я тебе говорила: мужики, мужики! Я тебя предупреждала, а ты «мать, не лезь»!
— Ты сегодня пришла и начала капать, — сказал Артём.
— Я? Я о тебе заботилась!
— Ты сказала: «Сначала возьми, потом разводись». Я запомнил, у меня память хорошая.
— Ты на мать голос повышаешь? После всего?
Артём ушёл в маленькую комнату и запер дверь. Там стоял его детский диван, короткий, с продавленной серединой, и над ним висел выцветший постер с машиной, которую он мечтал купить в шестнадцать. Он лёг, не разбирая, и уставился в потолок.
Мать за дверью продолжала говорить сама с собой, громко, чтобы было слышно. Он не слушал.
Он думал. Почему она не была на работе в субботу — она же всегда на работе. Почему он не заглянул в спальню, прежде чем начинать разговор. Почему она не вышла сразу, а сидела и слушала. Почему она записала, как последняя крыса. Почему не вошла в его положение, не поговорила по-человечески, не сказала: «Тёма, ты меня обидел, давай разберёмся». Почему сразу — драться. И мать ударила.
Как ни поворачивал он эту историю, с какой стороны ни заходил, ответ у него получался один и тот же, ровный и удобный: виновата она. Жена. Даша.
***
Даша сидела в спальне на полу, привалившись спиной к кровати, и смотрела на открытый шкаф.
Половина полок пустая. На штанге болтались три её платья и одинокая пластиковая вешалка, которая тихо покачивалась от сквозняка из вентиляции. Двенадцать лет уместились в десять чёрных пакетов и шесть ходок к лифту.
Телефон зазвонил. Дядя.
— Ты чего трубку не берёшь? Я тебе три раза набирал.
— Занята была. Выносила мусор.
— Много?
— Десять пакетов.
Дядя помолчал. Он был битый мужик и лишних вопросов не задавал.
— Артём?
— Артём. И его мать. Они делили мою квартиру и твоё предприятие. Прямо у меня в коридоре, вслух, с планом на два года вперёд.
— Записала?
— Двадцать две минуты.
— Умница, — сказал дядя. — Юристу отправь, пусть лежит. И вот что, Даш. Я в понедельник приеду в цех. Своими ногами, с палкой. Хочу при мужиках подписать бумаги на долю. Пятнадцать процентов, как обещал.
— Дядь Эдик, не надо сегодня про долю.
— Именно сегодня и надо. Чтобы ты знала, чем отличается родня от нахлебников, — он кашлянул. — Тебе плохо?
— Мне обидно.
— Это правильная эмоция. Обида — как влажность в древесине: если не высушить, поведёт всю конструкцию. Ты сушись, только режим не гони, а то потрескаешься.
— Ты невыносимый.
— Я хозяин лесопилки, — сказал дядя. — Мне положено.
Даша положила трубку и осталась сидеть на полу.
Любила ли она его? Да. Честно и без скидок: любила того парня, который двенадцать лет назад тащил её сумку с картошкой на пятый этаж и уверял, что ему легко. Она умела признавать факты — работа такая, писать протоколы о том, что было, а не о том, что хотелось бы.
А потом она вспомнила деловой голос за дверью: «Сначала возьми, потом разводись». И то, как он спрашивал про маржу, кивал и подливал ей морс, чтобы она рассказывала дальше.
Он воткнул нож ей в спину и очень удивился, что спина оказалась не картонной. А она просто защитила себя, мать с её квартирой и дядю с его тридцатью годами в опилках.
Даша встала, закрыла шкаф и пошла в комнату. На столе лежала распечатка по «Терему»: срок — есть, качество — есть, восемнадцать процентов — есть.
В понедельник в цеху пахло тёплой сосной, ревела сушилка, и Костя ждал её у пресса с двумя листами раскроя и злым лицом человека, который опять не согласен.
— Дарья Владимировна, по коттеджному я решение принял.
— Хорошо, — сказала она. — Показывайте цифру выхода.
— Семьдесят четыре процента.
— Вот теперь я вас люблю, Костя. Держитесь, это ненадолго.
Даша прошла через цех, кивая мужикам, и поднялась в кабинет дяди, который с этого дня был её.
