Пятьдесят мне стукнуло в среду, а подарок стоял во дворе уже со вторника — синий, пузатый, с бантом на зеркале. Мать стояла рядом, опираясь на палку, и делала вид, что ей всё равно.
— Мам, — говорю я, — ты в своём уме?
— В своём, — отвечает она. — Я квартиру отцовскую продала. Мне теперь дорога одна — больница и обратно. Пусть уж меня дочь возит, а не чужие люди за деньги.
Я двадцать два года учу людей ездить. Не обычных людей — тех, у кого одна рука, или нет ноги, или спина не гнётся. Адаптивное вождение, ручное управление, перекрёстные педали. У меня в кабинете висит табличка: «Машина слушается того, кто держит руль». Я её сама заказывала, золотыми буквами, как в столовой советского санатория.
Соня, дочь, обошла кроссовер три раза и вынесла вердикт:
— Мать, ты теперь как таксист из сериала. Только красивая.
— Я теперь как женщина с машиной, — говорю. — Это диагноз, лечится только бензином и ремонтом.
Первый месяц был медовый. Я возила мать на диализ по вторникам и пятницам, Соню на танцы по понедельникам и четвергам, а по субботам мы с ней ехали за город и ели сосиски в тесте на заправке, как две хулиганки.
Артём сначала посматривал с усмешкой.
— Тёщина взятка, — сказал он. — Чтобы ты с ней носилась.
— Это не взятка, это зарплата за будущие годы, — отвечаю. — Авансом.
Через месяц ключи перестали висеть на крючке. Я собралась к матери, шарю в прихожей — пусто. Звоню.
— Я на твоей, — говорит Артём спокойно. — Кофемашину в кафе везу, тяжёлая.
— Ты мог спросить.
— Лариса, мы женаты. Я должен заявление писать?
Потом появилась Вика. Сестра его, младшая, с двумя пацанами и вечным списком дел.
— Лариса, — говорит она в трубку, — ты же всё равно во вторник едешь мимо бассейна.
— Я еду. Ты — нет, — отвечаю.
— Как это?
— Так это. У меня в машине мать с катетером и график, как у поезда.
Вика помолчала и выдала:
— Раньше ты была добрее.
— Раньше у меня не было машины, — говорю. — Добрее были те, у кого её тоже не было.
Свекровь, Раиса Ивановна, освоила переднее сиденье за один раз. Села, ремень не застегнула, руку выставила вперёд, как капитан на мостике.
— Вон туда, к рынку. Потом к Люсе заедем. Потом в аптеку, там дешевле на тридцать рублей.
— Раиса Ивановна, пристегнитесь, пожалуйста.
— Я тут не на трассе.
— Вы в моей машине, — говорю. — У меня правило: кто не пристёгнут, тот идёт пешком и дышит воздухом.
Она фыркнула, но пристегнулась. И дома сказала сыну, что невестка стала невыносимая.
Соня это всё видела. Ей пятнадцать, она молчит и наблюдает, как кошка на подоконнике.
— Мам, а почему они все считают её общей?
— Потому что я долго была общей, — говорю. — Привыкли.
Она хмыкнула и записала в свой блокнот какую-то фразу. Она у меня пишет стихи, мрачные, про мир и про людей. Я их читаю и думаю: девочка, ты в кого такая зоркая.
Взорвалось всё во вторник. Мать на диализе, я должна забрать её в четыре, она после процедуры белая, как бумага, и сама до машины еле доходит.
Выхожу — пусто. Ни машины, ни ключей. Звоню.
— Я на полчасика, — говорит Артём. — Тётку с вокзала встречаю.
— У меня мать в четыре.
— Подождёт твоя мать. У неё там коридор, скамейки, люди.
Мать прождала час с лишним. Я металась, искала такси, город встал в пробках, телефон раскалился. Когда я приехала, она сидела у стенки, в куртке, и держала сумку на коленях обеими руками.
— Ты чего, доченька, — сказала она. — Я же не на морозе.
Я села рядом и минуту ничего не говорила. Потом повезла её домой, и всю дорогу она рассказывала, какая в отделении новая медсестра хорошая.
Дома я положила ключи на стол и накрыла ладонью.
— С сегодняшнего дня ключи только у меня.
— Ого, — говорит Артём. — Императрица.
— Ты знал, что у меня вторник. Ты знал, что она после процедуры.
— Я знал, что ты раздуешь из этого цирк. — Он откинулся на стуле. — Жадная ты стала, Лариса. Как мамаша твоя. Машинка появилась — и сразу характер прорезался.
— Характер у меня был всегда, — говорю. — Просто раньше он помещался в сумку.
— Все нормальные семьи ездят на одной машине.
— Все нормальные семьи спрашивают.
Он встал, подошёл вплотную, посмотрел сверху вниз. У него есть такая манера — смотреть, будто он взрослый, а я ребёнок с конфетой.
— Ключи, Лариса.
— Нет.
Неделю он со мной не разговаривал. Потом пошёл другим путём — обаянием. Принёс пирожные, починил полку, назвал меня львицей.
— Дай на выходные, — говорит. — Мать на дачу отвезти.
— Я отвезу.
— Тебе не доверят, — усмехнулся он. — Ты ж теперь охранница на вахте.
Я отвезла. Раиса Ивановна всю дорогу говорила про то, как важно в семье уступать, и приводила в пример покойного свёкра, который уступал всем, кроме водки.
— Ты пойми, Лариса, — говорила она. — Мужику машина нужнее. Он же мужик.
— Раиса Ивановна, у меня в группе занимается мужчина без обеих ног. Он ездит и не говорит, что ему нужнее. Он говорит спасибо.
Она посмотрела на меня, как на испорченный продукт.
В ноябре я села разбирать расходы. У меня топливная карта, и я люблю цифры — не считать, а видеть. И я увидела.
Заправки в районе, куда я не езжу. Мойки по вторникам и пятницам, вечером. Шиномонтаж, в котором я не была.
А потом я открыла навигатор.
История маршрутов — штука честная, она не знает слова «тётка». Один и тот же адрес, дважды в неделю, на протяжении месяцев. Улица, дом, подъезд, даже время подсказано, как привычка.
Я сидела в машине во дворе и смотрела на эту строчку.
Потом залезла в бардачок за салфетками и нашла там резинку для волос. Не мою. Не Сонину — Соня такие не носит, у неё всё чёрное и мрачное.
В пятницу я не поехала на занятия. Я поехала по адресу.
Моя машина стояла под окнами чужого дома. Я припарковалась напротив, на чужом стареньком седане — у меня коллега дал, Валера, без вопросов, золотой человек.
Артём вышел через час. Не один.
Женщина, светлая, в короткой куртке, смеялась и держала его под локоть. А за ними шёл мальчик лет пяти, в шапке с помпоном, и тащил самокат.
Артём поднял мальчика на руки и посадил в детское кресло. В моё заднее кресло. У меня в машине не было детского кресла. Я его туда не ставила.
Я вернулась домой раньше них и села в прихожей на пуфик.
Он пришёл в половине десятого, весёлый.
— Пробки, — говорит. — Мать задержала, как всегда.
— Жанна, — говорю я.
Он замер в дверях. И знаете, что он сделал? Он не испугался. Он улыбнулся.
— Ну наконец-то, — говорит. — Я устал в прятки играть.
— Сколько лет?
— Шесть. — Он разулся, повесил куртку. — Серёже пять. Считать умеешь?
— А я дура, умею, — говорю. — И профессия у меня такая: я учу людей понимать, что их машина больше не слушается, и им нужно переучиваться.
— Вот и переучивайся, — сказал он. — Лариса, ты сама виновата. С тобой скучно. У тебя графики, диализы, танцы, табличка твоя золотая.
— А у Жанны что?
— А у Жанны я мужик, а не водитель трамвая.
И вот тут я поняла, почему ему так нужны были мои ключи. Потому что мужик он на моей машине. С моим бензином.
— Ты возил её сына в бассейн? — спрашиваю.
— В секцию, — поправил он. — По вторникам.
— По вторникам у меня мать на диализе.
— Ну вот ты опять.
Он пошёл спать, а я сидела. Не плакала. Я думала про женщину в больничном коридоре, которая час держала сумку на коленях.
Утром я сказала Соне правду. Всю, без детских формулировок.
— Я знала, — сказала она. — Я его видела летом. С ними. Я думала, ты не переживёшь.
— Переживу, — говорю. — Я водитель с категорией. У меня нервы из троса.
Потом позвонила Галина. Старшая сестра Артёма, та, о которой в этой семье вспоминают только на похоронах и когда надо занять денег. Трое детей, муж уехал на заработки и остался там навсегда, сама работает в питомнике служебных растений… ладно, не буду умничать: она выращивает рассаду для городских клумб, с февраля по май живёт в теплицах.
— Лариса, — говорит она. — Я слышала. Я не лезу. Но если тебе что-то надо — говори.
— Галина, а вам надо? — спрашиваю. — Машина.
Она засмеялась, горько так.
— Мне надо лет восемь как. Я детей на санках по льду таскаю. Мне банк не даёт, у меня в бумагах путаница, я ничего в этом не понимаю.
— Приезжайте, — говорю. — Я понимаю.
Мы сидели у меня две субботы подряд. Я помогла ей собрать документы, объяснила, где её обманывают, где она сама себе вредит, свозила в три банка и в четвёртом нам сказали да. Небольшая, подержанная, но своя.
Когда Галина села за руль, она положила ладони на обод и долго не трогалась с места.
— Боюсь, — говорит.
— Правильно боитесь, — отвечаю. — Боятся умные. Поехали.
А я собрала вещи. Без скандала, за два дня, пока Артём жил у Жанны и даже не звонил.
Мы с Соней переехали к матери. Там тесно, там пахнет аптекой, там мать ворчит, что я кладу ложки не в тот ящик.
Но там на крючке висят мои ключи, и их никто не берёт.
Артём объявился через неделю, когда понял, что синий кроссовер уехал вместе со мной.
— Ты забрала машину, — сказал он с порога маминой квартиры.
— Я забрала свою машину, — говорю. — И свою дочь. И себя, что самое ценное.
— Я на работу как добираться буду?
— На автобусе. Там тепло, там люди, там кондуктор интересный.
Он поехал к Галине. Сестра же, своя, безотказная, двадцать лет всем всё даёт.
Я узнала подробности потом, от неё самой, по телефону.
— Он вошёл и сказал: дай ключи на вечер.
— А вы?
— А я сказала: нет.
— Он сначала не понял. Потом начал: я тебе брат, я тебе в детстве портфель носил, я тебя защищал. А я ему говорю: Артём, где ты был, когда я с тремя детьми в переходе стояла и меня никто не подвёз? Где ты был, когда у мня в ванной кран сорвало?
— А он?
— А он сказал, что я как Лариса, порченая.
Потом приехала Раиса Ивановна. Своим ходом, на трёх маршрутках, злая, как осенняя оса.
— Галя, ты что устроила?! — кричала она в теплице, между ящиками с рассадой. — Отвези меня к Люсе!
— Нет, — сказала Галина.
— Ты мать везти отказываешься?!
— Я тебя двадцать лет вожу на себе. Теперь у меня руль, и я решаю, куда он повернёт.
Свекровь кричала так, что прибежали женщины из соседнего ангара. Она кричала, что вырастила змей, что обе невестки и дочь сговорились, что она проклинает этот день, эти машины, этот город и всех, кто в нём ездит.
— Чтоб вам всем стоять в пробках до старости! — кричала она. — Чтоб вас залило, чтоб вас разуло!
— Иди домой, мать, — сказала Галина. — Автобус в двадцать минут.
Артём звонил мне ещё долго. Сначала требовал, потом торговался, потом перешёл на жалость.
— Лариса, Жанна денег просит постоянно. То садик, то зубы, то куртка.
— Поздравляю, — говорю. — Ты наконец-то мужик. Мужики платят.
— Ты злорадствуешь.
— Я радуюсь. Что избавилась от тебя.
Он остался в съёмной квартире, той самой, где мы жили втроём. Своей у нас не было никогда — всё ждали, когда он соберётся, когда разберётся, когда звёзды сойдутся.
Теперь он там один. Жанна к нему не переехала: у неё своя квартира, и, как выяснилось, в ней бывает не только он.
Это он мне сам сказал, по телефону, в январе. Я слушала и ничего не отвечала.
— Ты даже не скажешь, что я идиот? — спросил он.
— Нет, — говорю.
— Почему?
— Потому что я больше не твой инструктор. У меня очередь из людей, которые действительно хотят научиться.
В марте у матери улучшились показатели, врач сказал — держимся. Соня заняла второе место на городском конкурсе со стихотворением про женщину, которая едет одна и не оправдывается.
Галина возит своих троих и иногда меня — ей нравится везти, она говорит, что это как дышать.
А Раиса Ивановна ездит на маршрутках и рассказывает попутчикам, что у неё была очень плохая невестка и очень неблагодарная дочь.
По вторникам я забираю мать ровно в четыре. Она выходит и всегда говорит одно и то же:
— Доченька, а ты не опоздала?
— Нет, — отвечаю. — Я теперь никогда не опаздываю.
Она садится, я пристёгиваю её сама и трогаюсь. И знаете, мне пятьдесят, у меня чужая съёмная половина жизни позади, а впереди — целая дорога, и я на ней за рулём.
