Фольга шуршит у меня над ухом, краска пощипывает кожу. Мастер Кристина рассказывает про свою кошку, которая научилась открывать холодильник. Я смеюсь, и в этот момент сумка на соседнем кресле начинает вибрировать.
На экране светится «Стас». Я ещё не нажала кнопку, но уже знаю, каким будет его голос. Девять месяцев с близнецами научили меня угадывать его настроение по первому гудку.
— Вера, ты вообще в курсе, который час?! — Муж не здоровается. — Ты где болтаешься?
— В «Лаванде», на Липовой. Я утром тебе говорила, и ты кивал.
— Ты говорила «часа полтора»! А прошло два с половиной! Девчонки воют в два голоса, у меня уши в трубочку!
Я бросаю взгляд на настенные часы и прикусываю губу. Время действительно убежало. Сначала пришлось ждать: у Кристины затянулась клиентка с наращиванием. Потом выяснилось, что мой оттенок закончился, и за новым тюбиком бегали на склад.
— Стас, мне осталось только смыть краску и уложить волосы. Минут сорок, не больше.
— Сорок?! Ты издеваешься? У Соньки, похоже, температура, она красная, как помидор! А Лизка вообще охрипла!
— Ты лоб ей трогал? Градусник на полке в прихожей, в синей коробке.
— Я тебе что, медсестра? Я инструктор по вождению, а не педиатр! Бросай свою химию и лети домой. Ты нас всех троих мучаешь!
Я выдыхаю и смотрю на своё отражение в зеркале. Голова в фольге, как у космонавта из дешёвого фильма. Если бы я не прожила со Стасом шесть лет, я бы уже неслась по улице прямо так. Но я знаю мужа: любой детский писк он превращает в катастрофу вселенского масштаба.
— Кристина, — поворачиваюсь я к мастеру, — давайте смоем, а укладку пропустим. Высушу дома феном.
— Конечно, Вера Андреевна. Сейчас всё сделаем, пять минут.
— Только вы не торопитесь так, чтобы мне шампунь в глаза попал, — пытаюсь пошутить я.
— Не волнуйтесь, у меня рука набита, — улыбается Кристина и откидывает спинку кресла к раковине.
Тёплая вода только начинает течь по волосам, когда стеклянная дверь салона ударяется о стену. Звякает колокольчик, кто-то испуганно ахает. Я приподнимаю голову и вижу мужа: он вкатывает двойную коляску, словно таран, и сразу находит меня взглядом.
— Полюбуйтесь, люди добрые! — Стас обводит рукой весь зал. — Вот она, мамочка! Кудри себе крутит, пока дети заходятся! Ты кто угодно, но не мать!
Обе девочки плачут так, что у меня внутри всё сжимается. Женщина в соседнем кресле прикрывает рот ладонью. Администратор за стойкой замирает с телефонной трубкой в руке, а Кристина роняет флакон с бальзамом, и он катится под раковину.
— Чего разлеглась? — Стас толкает коляску к моему креслу. — Поднимайся и забирай своих дочерей!
Я сажусь, и мокрые волосы холодными прядями прилипают к шее. Все смотрят. Кто-то с жалостью, кто-то с любопытством, а кто-то уже тянется к телефону, чтобы снять. Но мне сейчас не до них: Сонечка выгибается в коляске и хрипит от крика.
— Вера Андреевна, у вас же краска не до конца смыта, — шепчет Кристина. — Кожу может раздражать.
— Ничего страшного. Простите за этот концерт, Кристина. Сколько я должна?
— Четыре восемьсот… но давайте я сделаю скидку, вы же не…
— Нет, всё полностью.
Я прикладываю карту к терминалу, накидываю полотенце на плечи и молча берусь за ручку коляски. Стас шагает следом. Краем глаза я вижу его лицо: довольное, раскрасневшееся. Он победил.
Дома я сразу понимаю, почему девочки кричали. Ни температуры, ни колик нет. Подгузники на обеих набухли так, что свисают почти до колен, а на нежной коже под ними уже горят красные пятна.
— Стас, — зову я, и голос у меня звучит неожиданно тихо, — подойди-ка сюда.
— Ну что ещё? — Он появляется в дверях детской, жуя бутерброд. — Нашла, что у них болит?
— Нашла. Сколько часов они в одних и тех же подгузниках?
— Откуда я знаю? С утра, наверное. Ты же их надевала перед уходом.
— То есть ты ни разу не поменял. Двоим детям.
Муж пожимает плечами и откусывает ещё кусок. Он даже не смущается. Вот это пугает меня сильнее всего.
— Вер, ну ты как маленькая, честное слово, — бормочет он с набитым ртом. — Там же… ну, ты сама знаешь, что там. Меня от одного запаха выворачивает. Я думал, ты вернёшься, как обещала, и сама разберёшься.
— А ты в этом доме для чего? Для украшения? — Я вытаскиваю из шкафа чистые подгузники и крем. — Ты отец, Стас. Отец, а не квартирант. Или всё же квартирант?
— Я отец, который приносит в дом деньги! — Он повышает голос. — А с какашками возиться я не нанимался. Так, всё, я своё отсидел, теперь моя смена закончена. Поеду в гараж к Жорику, мы давно собирались резину перебуторить. Может, посидим там по-мужски, с шашлычком.
Я раздеваю Лизу, протираю её салфеткой, мажу кремом. Пальцы работают сами, руки не дрожат. Внутри разливается какой-то ледяной покой, и я сама этому удивляюсь. Словно кто-то щёлкнул выключателем.
— Ты меня слышишь? — Стас снимает с вешалки свою любимую кепку с надписью «Автошкола Форсаж». — Я поехал, говорю.
— Слышу. Минутку подожди.
— Ну чего ещё?
— Ты кое-что забыл взять с собой.
Я забираю у него кепку, будто хочу отряхнуть. Аккуратно кладу внутрь тяжёлый Сонечкин подгузник, свёрнутый комком. А потом одним движением нахлобучиваю кепку мужу на голову, прямо на его модную стрижку, за которую он каждый месяц отдаёт барберу полторы тысячи.
— Вот теперь можешь ехать. К Жорику, к Жоре, к Жоржетте, куда душа просит.
Стас стоит с открытым ртом. Бутерброд падает на ковёр. Пока до него доходит, что именно сейчас у него на башке, я уже переодеваю Соню, сгребаю в сумку детские вещи, бутылочки, документы и зарядку.
— Ты… ты что сделала?! — наконец выдавливает он.
— Подарила тебе опыт, которого ты так боялся.
Я застёгиваю девочкам комбинезоны, выкатываю коляску на лестничную площадку и захлопываю дверь. Куда я иду? Сама пока не знаю. Хоть к свекрови. Лучше к ней, чем к человеку, для которого грязный подгузник страшнее, чем позор собственной жены на глазах у чужих людей.
Галина Петровна открывает дверь в халате и бигудях. Тридцать лет она проработала директором школы и до сих пор смотрит так, будто вызывает родителей на ковёр. Её взгляд скользит по моим мокрым волосам, полотенцу на плечах, зарёванным внучкам.
— Заходи, — коротко говорит она. — Объяснишь потом. Сначала девочек накормим.
На следующий день Стас приходит сам. Я сижу в маленькой комнате с близнецами, дверь приоткрыта, и слышно каждое слово с кухни. Свекровь всегда говорит так, что её слышно даже на третьем этаже.
— Мам, она ненормальная! — Голос у мужа визгливый, обиженный. — Она мне подгузник в кепку положила и на голову надела! Ты что, правда оставишь её у себя?!
— Оставлю.
— Она увезла моих дочерей! Без разрешения!
— А ты, когда орал на неё при всём салоне, у кого разрешения спрашивал? У меня? У девочек? — Ложечка звякает о чашку. — У Сонечки теперь всё попа в пятнах. Вера полночи её мазала. Ты бы сам посидел пару часов в мокром, умник.
— Не я виноват! Это всё Верка! И вообще, мама, это наша семья, не вмешивайся!
— Ваша семья, говоришь? Так ты сам ко мне на кухню прибежал жаловаться. Значит, уже и моя. Квартира, в которой ты живёшь, оформлена на меня, если ты дундук забыл. А Вера — мать моих внучек. Она может жить и там, и здесь, где захочет. Их трое, а ты один. Арифметику в четвёртом классе проходят.
— Мам! Да она мне соврала! Обещала прийти через полтора часа, а пропала на полдня!
Повисает пауза. Я представляю, как свекровь снимает очки и кладёт их на стол дужками вверх. Так она делала на педсоветах перед тем, как кого-нибудь уничтожить.
— А ты ей никогда не врал, Станислав? — медленно спрашивает она. — Ты хоть раз сам вызвался посидеть с дочками? Нет, ты звонишь мне, едва Вера собирается в поликлинику или в аптеку. Думаешь, она стрижётся и красится ради собственного удовольствия? Она это ради тебя делает, чтобы ты рядом с ней не стыдился.
— Ой, только не начинай…
— Я ещё не начинала. — Голос свекрови становится твёрже. — Когда у дедушки случился инсульт, кто к нему ездил через весь город? Вера с животом на седьмом месяце. А ты где был? «Мам, у меня экзамены у курсантов». У тебя экзамены каждый раз, когда нужно что-то сделать.
— Я, вообще-то, работаю! Я кормлю семью!
— Ты приносишь зарплату. Это не одно и то же. А дом, дети, уют, дедушкины лекарства — всё это на Вере. От тебя в доме только разбросанные вещи да вечное недовольство. Ты даже кашу девочкам сварить не умеешь.
— Да ты на чьей вообще стороне?!
— На стороне совести. Ещё раз придёшь сюда ныть на жену — я тебе дедушкин памперс на голову надену. А он, между прочим, взрослого размера.
Слышно, как с грохотом отъезжает табуретка. Я невольно прижимаю к себе Лизу, хотя она давно спит.
— Ах так! Вы с ней спелись! — кричит Стас уже из прихожей. — Хорошо! Найду себе нормальную бабу, без закидонов! Женюсь! А Верка пусть сидит одна с двумя довесками и кусает локти!
— Ищи на здоровье, — спокойно отвечает свекровь. — Только учти: с каждой твоей избранницей я лично побеседую. Расскажу, как ты ушёл в гараж, бросив детей в мокрых подгузниках. Пусть знают заранее, во что ввязываются.
Дверь хлопает. Галина Петровна заглядывает ко мне в комнату, поправляет бигуди и неожиданно подмигивает.
— Чай будешь? С мелиссой, для нервов.
— Буду, — шепчу я. — Спасибо вам.
— Мне-то за что? Это я сына таким вырастила. Значит, мне и исправлять.
Первые недели даются мне тяжело. Я просыпаюсь по ночам и долго смотрю в потолок. Шесть лет. Свадьба на сто гостей, ипотека, которую мы так и не взяли, мечты о море. Всё это растворилось в один день, как сахар в кипятке.
— Ты не плачь над ним, — говорит мне как-то вечером свекровь, разливая по тарелкам борщ. — Над потерянным кошельком плачут. А мужа надо было ещё в школе воспитывать.
— Мне не его жалко, Галина Петровна. Мне жалко времени.
— Время не потеряно. Вон оно, лежит в манеже, ногами дрыгает. Две штуки сразу. Неплохая отдача, по-моему.
Я смеюсь сквозь слёзы. Соня и Лиза тянут ко мне ладошки, и я понимаю: за них я благодарна Стасу. За это и больше ни за что.
Через две недели соседка с пятого этажа, Римма Захаровна, звонит свекрови с донесением. Голос у неё такой громкий, что я слышу его, даже когда телефон не на громкой связи.
— Галя, твой опять кралю привёл! — тараторит Римма Захаровна. — Рыженькая, в лосинах леопардовых! А на той неделе была другая, чёрненькая, с собачкой на руках!
— Спасибо, Римма. С меня пирог.
— С капустой! — кричит соседка напоследок.
Свекровь не теряет ни минуты. Ключи от квартиры у неё есть, характер у неё железный, а свободного времени у пенсионерки хоть отбавляй. Каждый вечер она надевает строгий костюм, повязывает платок и отправляется на Липовую.
— Как всё прошло? — спрашиваю я, когда она возвращается в первый раз.
— Чудесно. — Свекровь усаживается за стол и с удовольствием отпивает чай. — Захожу, а там рыженькая на диване. Я ей говорю: «Деточка, пройдёмте на кухню, у меня к вам разговор». Она глаза вытаращила, но пошла.
— И что вы ей сказали?
— Всю правду. Про салон, про подгузник, про кепку. Она сначала хихикала, а потом посерьёзнела. Я ей говорю: «Если вы, милочка, рассчитываете на квартиру, то учтите: к ней прилагается мой парализованный свёкор, которого надо кормить с ложечки, и две внучки по выходным».
— А если она не на квартиру рассчитывала?
— Так я ей и это объяснила. Говорю: «А если по любви, то жилплощадь вам всё равно не светит. Квартиру я перепишу на внучек. Сын у меня для семейной жизни не приспособлен, так что о будущем девочек позабочусь сама». — Свекровь ставит чашку на блюдце. — Рыженькая через десять минут уже обувалась.
Чёрненькая с собачкой держится чуть дольше: она дожидается конца рассказа и даже допивает чай. Третья, блондинка в шубе, сбегает уже на середине истории. Четвёртой не случается вовсе.
— Мам, ты рушишь мне жизнь! — кричит Стас в трубку, и свекровь специально держит телефон подальше от уха. — Мне теперь даже девушку пригласить некуда!
— Сними гостиницу. Ты же семью кормишь, значит, и на номер заработаешь.
— Ты знаешь, сколько стоят гостиницы?! У меня зарплата не резиновая!
— Знаю. Примерно столько же, сколько подгузники для двух девочек на месяц. Удивительное совпадение, правда?
Гостиницы Стасу не по карману, а водить женщин домой мать запретила. Его любовная лихорадка затихает так же быстро, как началась. Следом отваливаются и друзья: даже верный Жорик перестаёт звать его в гараж.
— Он теперь всем ноет, — рассказывает мне свекровь после встречи с Жориной мамой в поликлинике. — То на тебя, то на меня, то на начальника автошколы. Жорик говорит, это как радио, которое нельзя выключить.
В конце месяца свекровь возвращается от нотариуса и кладёт на стол свежий документ. Дарственная. Квартира на Липовой, где живёт Стас, теперь принадлежит Софье и Елизавете Станиславовнам. Пополам.
— Галина Петровна… — я не верю своим глазам. — Вы правда это сделали?
— Я тридцать лет учила детей, что слова надо подкреплять делом. Было бы странно на старости лет стать лицемеркой.
Звонок раздаётся в воскресенье утром. Я кормлю Лизу кашей, Соня сидит в стульчике и сосредоточенно размазывает банан по столику. На экране снова «Стас». Я долго смотрю на имя и всё-таки беру трубку.
— Вер… — Голос у него непривычно тихий, будто кто-то выкрутил громкость. — Привет. Можно с тобой поговорить?
— Говори. Только недолго, у меня руки в каше.
— Я… короче, я много думал. Я всё понял, правда. Возвращайся домой, а?
— Домой? — переспрашиваю я. — Я и так дома. Здесь тепло, сытно, и никто не устраивает мне спектаклей при посторонних.
— Я не про стены. Я про нас с тобой. Про семью.
— Стас, никаких «нас» больше нет. Есть я, есть Соня и Лиза. А ты теперь свободный человек. Тебе никто не мешает, никто не требует менять подгузники. Ты же именно этого добивался.
В трубке долго молчат. Я слышу, как он дышит, как где-то у него на кухне капает кран. Тот самый кран, который я полгода просила починить.
— Узнал, что квартира теперь не мамина? — спокойно спрашиваю я.
— При чём тут квартира… — мямлит он. — Ну, узнал. Мать мне вчера бумагу показала. Получается, я живу у собственных дочерей в гостях.
— Получается, так. Не переживай, девочки тебя не выгонят. Пока.
— Вер, ну давай я хоть чем-то помогу. — Он оживляется, словно хватается за соломинку. — Мама говорила, вам манеж надо было собрать. Я могу приехать в субботу, у меня как раз выходной.
Я не выдерживаю и смеюсь. Соня тоже хохочет, глядя на меня, и шлёпает ладошкой по банановой лужице.
— Манеж надо было собирать три недели назад, Стас. Мы его давно собрали, спасибо. Тимур из соседнего подъезда помог: пришёл со своей отвёрткой и справился за двадцать минут.
— Какой ещё Тимур? — Голос мужа мгновенно становится колючим.
— Обычный Тимур. Ветеринар. Добрый, спокойный, и подгузников, представь себе, не боится. У него племянники, он умеет. Кстати, он пригласил меня в кафе в четверг. Галина Петровна согласилась посидеть с девочками.
— Ты… ты же не пойдёшь?
— Ещё не решила, — честно отвечаю я. — Но, скорее всего, пойду. А ты приезжай как-нибудь. К маме загляни, она скучает, хоть и не признаётся. И дочек повидай. А то они скоро начнут говорить «папа» кому-нибудь другому.
Я нажимаю отбой, не дожидаясь ответа. Лиза тянется ко мне перепачканными ладошками, и я целую её в макушку. Пахнет кашей, детским кремом и чем-то бесконечно родным.
— Ну что, отшила? — Галина Петровна стоит в дверях кухни, скрестив руки на груди.
— Отшила.
— Правильно. — Она кивает, как будто ставит в журнал пятёрку. — Знаешь, я ведь его до последнего жалела. Думала, перебесится. Но человек, который позорит жену при людях, в один день не меняется.
— Я не хочу второй раз в эту реку, — тихо говорю я. — Я ведь простила бы ему что угодно. Усталость, грубость, даже глупость. Но не тот день в салоне.
— И не надо прощать. — Свекровь садится рядом и забирает у меня ложку. — Давай я покормлю Соню, а ты иди наконец сделай себе укладку. В четверг тебе нужно быть красивой.
Я поднимаюсь, смотрю на свои отросшие корни в отражении духовки и улыбаюсь. Записываюсь к Кристине на среду. Пусть на этот раз меня никто не торопит.
